Люди нашего Царя


Протоиерей Геннадий Рязанцев. Настоятель храма в честь Архангела Михаила г. Липецка. Действительный член Петровской академии наук и искусств, член-корреспондент Академии Российской поэзии.
Рассказы, опубликованные в № 3-4 журнала «Липецкие епархиальные ведомости» за 2013 год.


Василий Федорович


Он любил все русское. А самогон, который был у него чистый и крепкий, называл «саке». Он жил в деревеньке, в доме, построенном собственными руками. Все в нем было ладно. Но особой гордостью была срубленная баня и сарай с инструментом. Это была территория, куда не ступала нога жены.
Василий Федорович жил на пенсию и подрабатывал по домам. Человек он был мастеровитый, все в деревне об этом знали и приглашали, где поставить забор, где подладить крышу, а где просто поговорить. Был он легкий и словоохотливый.
Меня он пожалел. Он увидел молодого священника, худого и длинного, с гуманитарным образованием, ничего не понимающего в строительстве, и взял меня под свою опеку. Я не сопротивлялся. Он учил, подсказывал и сам участвовал. Он хотел строить храм. Это было для него символом свободы, о которой мечтал самостоятельный русский человек, загнанный в стадо коммунистической идеологии. «Слава советскому народу – строителю коммунизма! Слава родной коммунистической партии!». Эти лозунги, которыми была проникнута вся общественная жизнь, в которую и он был втянут, сильно раздражали его. Он читал книжки и знал славную историю России до большевистского переворота в лицах. И тосковал о той жизни, которая была уничтожена Советами.

Он хотел строить другую жизнь на тех основах, которые были особенно враждебны Советской власти. А это была религия, и ее воплощение – храм. Не обязательно, что он будет членом Церкви, который обязан посещать ее, молиться, каяться и подходить к Причастию (получая свою часть в Теле Христовом, которым называют Церковь), но поучаствовать «в святом деле считаю долгом перед исстрадавшимся Отечеством», это были его слова.
На пенсию Василий Федорович уходил с завода РАПС, который к тому времени приватизировали. Ему достался легендарный немецкий кран РДК-25, на котором он работал. Документы на машину лежали дома, а кран, которому было тридцать лет отроду, стоял на территории завода. Он был в полуразобранном состоянии, с испорченной электрикой. Кран стоял, а Василий Федорович наслаждался свободой человека, который решил пожить в свое удовольствие. Дети выросли, жена была покладистая, «саке» он выгонял неограниченное количество и, приглашая меня в свой дом, подливал суровый напиток, от которого молодой священник быстро пьянел. Довольный силой своего продукта, Василий Федорович вспомнил о кране.
– Я его сделаю, поставлю тебе на стройплощадку, – говорил Василий Федорович, обнимая меня за плечи, – он нам построит храм.
Я соглашался. Василий Федорович еще подливал «саке» и требовал к себе уважения. Я, когда он отворачивал лицо, отливал горький напиток в пустую кружку, стоявшую тут же на столе.
Удивительно, но Василий Федорович отремонтировал РДК-25 и на грузовой платформе КрАЗа пригнал машину и поставил на стройплощадку.
Этим немецким краном я и построил храм. Он простоял, двигая свою башню семь лет. Было, было искушение у Василия Федоровича забрать кран и отдать в аренду. Он приезжал, торопил стройку. Даже обижался на меня. Ему хотелось заработать денег. Но он, стиснув зубы, терпел.
Весной он запланировал первую поездку за границу. Он купил путевку в турагентстве и начал готовиться к поездке в Турцию, но неожиданно заболел. Он угасал на моих глазах. Похудел, осунулся.
– Приезжай, полечи меня, – звонил мне Василий Федорович.
Я приехал и нашел его в постели. Он притих, был слаб и бледен. Смиренно подчинился моим требованиям собороваться, покаяться и причаститься. Потом сказал:
– Пойдем на двор, я покажу тебе свой инструмент.
Он поднялся с кровати и пошел впереди меня. Голова его стала большой, а сам он как-то усох, уменьшился. Шел он медленно, осторожно.
Выйдя на улицу и пройдя вдоль дома несколько шагов, Василий Федорович остановился, глубоко вздохнул и крикнул шепотом, позвав жену:
– Тамара.
Я вторил ему:
– Тамара Ивановна!
Она прибежала из дома.
– Что, плохо?
– Давай, батюшка, в другой раз покажу тебе инструменты, – сказал он мне, посмотрев на меня. Он понимал, что ему совсем плохо, но не хотел признаваться самому себе.
– Поправишься и полетишь в свою басурманию, – одобряюще сказала Тамара Ивановна.
Василий Федорович протянул мне слабую руку и молча, не оглянувшись, пошел в дом, поддерживаемый своей верной женой.
Через два дня он умер.


Монахиня Тавифа


Это была женщина бальзаковского возраста. Старшая медицинская сестра в хирургическом отделении больницы. Авторитет у нее был непререкаемый. Хозяйственная и бережливая.
Муж много лет назад заболел рассеянным склерозом и выглядел «не имея ни вида, ни доброты». Она не оставляла его, заботилась, лечила как могла, при этом уже десять лет имела любовника и разрывалась на две семьи.

Придя в храм в неделю стояния Марии Египетской, она услышала житие подвижницы, которое я читал прихожанам во время службы, и ее жизнь перевернулась. Она разорвала отношения с любовником, покаялась в своем эгоизме и принялась воцерковлять мужа, который к тому моменту был даже не крещен. Все таинства я совершал в квартире, где они жили. Я окрестил его, пособоровал, исповедовал и причастил, и, наконец, она попросила меня повенчать ее с ним. Случай был исключительный, и я отправился к архиерею испрашивать благословения совершить Таинство венчания на дому. Владыка благословил, услышав трогательную историю.
Наступил день венчания. Я привез с собой венцы, свечи, лучшего вина для таинства (у меня хранилась маленькая бутылочка из Канны Галилейской), мне хотелось им угодить и порадовать их. Лариса Васильевна встретила меня на пороге и пригласила войти. Она выглядела очень нарядной, в красивом облегающем платье и в белом платке. Я облачился в священнические одежды, мы вошли в большую комнату, из которой в углу выходила дверь в спальню, где лежал ее муж. Их сын Олег по моей просьбе подвинул широкое кресло, поставил его посередине комнаты. Ларису Васильевну я попросил встать слева от него.
– Как он себя чувствует? – спросил я невесту.
– Как обычно. Слабый, но в одной поре. Он предупрежден и, кажется, даже рад.
– Хорошо, тогда начнем?
– Давайте, – согласилась она и произнесла: – Олег.
Сын вошел в спальню и на руках вынес маленького, с высохшими руками и ногами, согнувшегося от болезни человека. Он посадил его в кресло рядом с его женой. Здоровый вид цветущей женщины еще больше подчеркнул кажущуюся нелепость происходящего. Но Лариса Васильевна имела вид решительный и, казалось, была счастлива. Она только хотела, чтобы скорее все задуманное ей исполнилось. Валентин Петрович пытался перекреститься, но трясущаяся рука его не слушалась.
Глаза Ларисы Васильевны наполнились слезами, от чего она стала еще красивее.
Я провозгласил: «Благословен Бог наш», – и начал таинство.
Валентин Петрович был серьезен и очень ответственен в самом начале службы, но скоро стал уставать и капризничать. Лариса Васильевна шептала ему, чтобы он потерпел немножко. Она брала его правую руку и прилагала усилие к тому, чтобы донести его растопыренные судорогой пальцы до лба, потом к животу и худеньким обвисшим плечам. Он отвлекался, выполняя эту тяжелую работу, и время шло, вместе с молитвами таинства. Я вынуждено сокращал молитвословия, видя, как ему тяжело, а ей неловко. Венец, воздвигнутый на его голове, придавил его еще сильнее, подчеркнув его щуплость. Но делать было нечего, надо было все выполнять по канону. Наконец, мы завершили. Я протянул Валентину Петровичу крест для целования. Он с чувством благодарности и за то, что повенчался со своей любимой женой, и за то, что все, наконец, закончилось и он может лечь, потянулся к кресту качающейся вверх вниз головой и ткнулся в него.
Сын сгреб его в охапку, и они скрылись за дверью.
– Дорогой батюшка, я обреклась, что когда вы все, что я задумала, сделаете, я помогу вам деньгами на строительство храма, – она полезла в шкаф и подала мне сверток, – здесь пятьдесят тысяч рублей. Это наша скромная лепта, помолитесь за нас.
Я поблагодарил Ларису Васильевну и уехал. Через восемь дней Валентин Петрович, освобожденный от первородного греха в Таинстве крещения и довершив всякую правду в Боге, умер.
Я приезжал отпевать Валентина Петровича.
– Он умер невинный, – сказала тихо Лариса Васильевна, – а мне надо молить о моих грехах.
Вскоре она оставила работу и уехала в Задонский монастырь. Через два года она стала инокиней, а еще через год монахиней Тавифой.


0
Ваша оценка: Нет